Он радостно летел вниз, без страха или заботы, и без какого-либо видимого направления, в этом совершенно контролируемом падении в сугробы розовых и оранжевых облаков, на которых сидел... Великий Сэр.
Пришла серая память о чем-то тяжелом, мутном и невежественном, раскинувшемся внизу. Нечто таком, что ползло со скоростью червя и не знало покоя, радости и света. Не было ничего во вселенной, что могло бы его заставить войти назад в это невежество. Он был свободен остаться. Он ждал, повиснув в воздухе в мучительной тоске. Выбор был предложен ему в любви. Он повернул голову и встретил взгляд Великого Сэра. Еще раз пламя любви охватило его. Все, чего он хотел - это служить своему Другу.
С немым криком любви, прощания и молитвы, которая позволила ему вспомнить, что он жил, он мчался вниз, вниз, вниз, забывая все, пока он падал.
*
Благослови их всех, благослови их всех
Долговязых, коротких и высоких
Не получить вам продвижения по службе на этой стороне океана
Поэтому подбодритесь, ребята...
Он не умер! У него был сон, который его вылечил. Он пробудился в чистой и безупречной вселенной. Он напрягался, чтобы вспомнить, где он был, помнил только, что Великий Сэр приходил за ним, что он был с его Божественной Леди и что он страстно стремился быть с Ней снова; но здесь, на земле, было нечто такое, что надо было сделать для Них. Он был жив и чувствовал себя прекрасно.
Он сбросил с себя одеяло. Обнаженный подошел к окну. Какая-то фигура показалась из-за темных деревьев и нетвердой походкой направилась к тротуару, пробегавшему внизу. Как прекрасна была эта, исполненная грации, человеческая фигура. Каждый беззаботный взмах руки, пьяная поступь ног, говорили о Боге и следовали Божественному провидению. Оуэнс ничего не знал. "Благослови их всех". Польский полковник. Было столько вещей, которые надо было сделать сейчас, тихо, спокойно. Он бы нашел полковника, рассказал бы ему, что случилось, и как прав он был. Он бы написал Кэйси.
И он бы поехал домой. Домой. Эта мысль удивила его: все теперь было его домом.
Деревья устремлялись ввысь вокруг сияющего серебра фонтана. Небо все еще было полно звезд. Он никогда не видел их такими исполненными гармоничной жизни. Он увидел свою собственную руку на подоконнике, белую на фоне черной, железной, оконной сетки. Все было совершенным: мягкий свет, темные очертания деревьев, блеск пруда между ними, тайна созданной руками человека статуи, отражение Бога. Пьяный солдат и его голос удалялись по дороге, усыпанной благословениями.
*
Кофе закипал в кофеварке, когда Великий Сэр проник через стену в комнату, сидя в большом зеленом кресле. Джон пристально вглядывался, в то время как его правая рука тянулась к выключателю. Он вдруг оказался у его колен, слезы текли по его щекам, его сердце переполняла любовь. Она посылала безмолвные слова. "Мой Великий Сэр, я еще не понимаю Твою силу и Твою любовь и как они работают; но чем бы не была Твоя работа, чего бы Ты не пожелал, я посвящаю свою жизнь ей, я посвящаю свою жизнь Тебе. Я Твой на всю оставшуюся жизнь. Я не знаю, что это за мир, из которого Ты пришел, и даже как твое имя. Но я твой слуга".
Глаза Великого Сэра смотрели на Джона. В груди Джона что-то двигалось Самая сильная и самая мягкая рука проникла в его сердце и ласкала его.
"Оро...", - губы Великого Сэра формировали слово. Джон наклонился вперед.
"Ора...", - губы двигались молчаливо.
"Оро...?" - спросил Джон. Великий Сэр улыбнулся и кивнул. Было ли это священное слово? Сезам откройся?
Губы смыкались и размыкались, чтобы сформировать другое слово.
"Бенд?"(26) - спросил Джон, и наклонился вперед еще дальше. "Вот так?", - кивнул Джон.
Великий Сэр улыбнулся.
Волны силы, исходящие от зеленого кресла Великого Сэра проникали в его тело как микровзрывы. Они заставили его трястись и дрожать. Его зубы стучали. Он не был достаточно сильным. Внутренняя дрожь охватила все его члены. Прекрасное, серьезное лицо оставалось спокойным. "Великий Сэр, прошлой ночью ты показал мне, что я должен делать, но я не могу вспомнить". Слова были исчерпаны; дрожь стала такой сильной, что, казалось, сами его мысли колотились одну о другую. Он должен был выйти из комнаты. И все же он не мог просто убежать, даже если бы эта сила разнесла его на части.
Ты солдат, сказал Великий Сэр. Просто встань по стойке смирно на одно мгновение..
Джон с трудом поднялся на ноги и выпрямился, уставившись на дорогой его сердцу лик, окаймленный волосами лунного света и ниспадающей бородой. Его колени дрожали, зубы стучали, он смотрел в глаза, в которых таилась вечность, на ослепительное тело, сохраняя это в своей памяти, и шатаясь, нетвердой походкой вышел из комнаты.
В коридоре его колени все еще сильно дрожали. Слезы любви быстро бежали по щекам, когда он схватился за перила. Внизу он открыл дверь и осознав, что он все еще в купальном халате, закрыл ее снова. Он направился вверх по лестнице. Его колени снова стали будто ватные.
Он повесил свой халат на раму для сушки белья; вытащил сигареты, спички из карманов; вытер лицо и стал смотреть на улицу. Слева шел какой-то молодой капитан, мать, катящая детскую коляску шла справа, а старый, черный Пэжо поворачивал за парк. Облака в голубом небе стремительно неслись под порывами ветра. Ветер проник под его рубашку, и он содрогнулся.
Он поставил одну ногу вниз на улицу, чтобы направиться наискосок к парку, и заметил, что на ноге был покрытый мехом, коричневый тапочек. На другой ноге, оказался лакированный ботинок. Он поколебался.
Нет, он пойдет и сядет в парке. Он мог бы хромать и прикинуться, что у него больная нога. Это не важно. Никакие из этих вещей не были важны. Куда он должен был идти, чтобы получить ответы не свои вопросы, найти объяснение всему этому. Он знал, что к тому времени, когда он достигнет фонарного столба, у него будет ответ.
Индия.
Ответ был сказан ясно голосом Великого Сэра. Наступило ошеломленное молчание. Он хотел умереть, последовав совету доктора. Он предложил жизнь Великому Сэру и Божественной Леди. Но Индия!
"Индия?" Последний раз, когда он читал газеты, он узнал, что там были голод и бунты. Фотографии гор трупов, ждущих кремации, штабеля и штабеля темных высохших тел с руками и ногами, похожими на палки и открытыми ранами, черными от мух... Еще один Концентрационный Лагерь. Нет. Он не мог. Он больше не мог выносить страдания, просто не мог. Кто смог бы дать ему ответ в Индии?
Его ум бродил по тлетворным, усыпанным трупами улицам Индии, пытаясь найти ответ. В гималайских пещерах. Он слышал о долгоживущих мудрецах, искателях Истины. Он не был готов для этого. Лучше бы не знать.
Его сердце все еще болело от сладостного посвящения Божественной Леди и Великому Сэру. Это было болью и тяжестью, что он не мог быть добровольным работником для Индии.
"Прости меня, Великий Сэр". Он остановился и поднял листок и прошел еще немного. "Ведь ты позволяешь мне выбирать... Я в самом деле не могу. Мне очень жаль".
Он прислонился к дереву. " Я больше не могу выносить насилие".
*
"Давайте, ребятки, сладкие мои, вы играете для Мери; Мери нужна машина, она хочет покататься..." Джон остановился посмотреть. Диксон поднял голову и взглянул на него с ленивой, покровительственной улыбкой.
"Привет, Диксон, как дела?"
"Здорово, сержант", - сказал он. - Этот человек не желает идти никуда кроме Манхэтан Плаза. Две тысячи зеленых". Диксон нежно мял игральные кости в руках и перекатывал их из одной руки в другую. Джон свистнул.
"Это должно купить Мери машину. Я собираюсь купить Мери кадиллак. Испытай свою удачу, Келли, ты, помниться, сделал мне одолжение тогда, в фермерском доме".
Диксон с беззаботным великолепием бросил ему двадцатидолларовую купюру и со счастливой, обаятельной улыбкой победителя, дыхнул в свои ладони. Маленький кружок людей наблюдал за каждым движением Диксона. Диксон поднес кости к своему уху и потряс их. Его глаза закатились, пока он слушал сухой стук перекатывающихся костей.
"Ставлю тридцать".
"Эй подожди минуту, ставлю десять". Руки тянулись, деньги трепетали в воздухе.
"Давайте, косточки, катитесь для папочки". Чья-то рука взяла банкноты Джона. Если он выиграет, он купит что-нибудь красивое для Кейси.
Он проиграл. Во всяком случае, последнее, что он мог себе позволить в этом мире, - это выиграть кучу денег. Так мало времени осталось до того момента, как он вернется к Кейси: каждая вибрация корабля приближала его к этому дню. Он переходил от одной игре к другой. Проигравшие выбывали. Победители присоединялись к еще более крупным победителям. Игры постоянно объединялись, ставки росли. Крупные победители, как Диксон, излучали глубокое очарование. Они были теперь генералами.
Он отошел прочь. Вдруг поблизости чей-то голос разразился песней:
"Есть доктор в нашем городе, юрист и индейский вождь".
Это была единственная запись, которая у них была на борту....
Страдание Джона возрастало по мере того, как жизнь других людей становилась более определенной. Было похоже на то, что жизнь как бы склонялась в их сторону и что она расцветет у них полностью, когда они прибудут в Нью-Йорк. Некоторые женятся на деньгах или начнут бизнес или купят компании. Каждый из тех, кого он знал, заведут гараж или ларек по продаже хот-догов или начнут работу на ферме и пойдут в колледж, или войдут в дела своих отцов, будут работать в банке или грабить банки. Почему же он не знает, что ему делать? Что он из себя представлял? Он был слугой...
"...Это был тот же самый итальянский ресторанчик с теми же самыми красными и белыми скатертями, и свечами в бутылках из-под красного Кьянти. Только Марио, красивый неаполитанец с мандолиной, который всегда играл их любимые мелодии, исчез. Он был убит в сражении. Старый, маленький скрипач склонился к Келли, наигрывая какую-то ностальгическую мелодию. Рука Кейси лежала на руке Джона. Когда мелодия закончилась, старик поклонился им и улыбнулся кроткими, довольными глазами. Они энергично захлопали, а затем подняли свои бокалы за него, прежде чем повернуться друг к другу. Их взгляды стали нежнее.
"Что ты искал в библиотеке сегодня?"
Он открыл рот. Пока он был с Кейси это вылетело из его головы. "Кэйси, я забыл. Так чудесно быть с тобой, что я все забыл. Спустя три недели, я думаю, что теперь я на верном пути, Кэйси. Я нашел что-то. Он поставил свой бокал с вином так стремительно, что капли Кьянти выплеснулись ему на пальцы. Он начал рыться у себя в карманах и вынимать листки бумаги разных размеров. Взяв самый большой из них, он начал читать:
"Самая первая формула Мудрости обещает быть и самой последней - Бог, Свет, Свобода, Бессмертие".
Он сделал паузу, чтобы взглянуть на Кэйси. Кэйси, озадаченная, внимательно смотрела на него. "Кэйси, я не могу объяснить. Это дало мне толчок. Это происходило снова и снова, когда я читал эти слова. И даже сейчас..." Он сунул свою руку ей под нос. "Разве это не производит на тебя тоже впечатление?"
"Это прекрасно, Джон, это все что я могу сказать. Это чудесно".
Его руки вытаскивали из карманов листки бумаги, автобусные билеты, квитанции и библиотечную карточку. Он перебирали их.
"Эти настойчивые идеалы расы одновременно представляют собой и противоречие опыту ее обыденной жизни и утверждение более глубокого опыта, который не обычен для человечества и может быть достигнут, в своей организованной полноте, только революционизирующим индивидуальным усилием или эволюционирующим общим прогрессом.
Он поднял глаза в конце предложения. Кэйси слушала.
"Осознать, раскрыть и реализовать божественное существо в животном и эгоистическом сознании, превратить нашу сумеречную или темную физическую ментальность в безусловный, супраментальный свет, сотворить покой и самосуществующее блаженство там, где сейчас присутствует только давление преходящих удовольствий, осаждаемых физической болью и эмоциональным страданием, установить бесконечную свободу в мире, который представляет собой группу механических необходимостей, обнаружить и осознать бессмертную жизнь в теле, подверженном смерти и постоянному изменению, - вот что предложено нам, как проявление Бога в Материи и цель Природы в ее земной эволюции".
"Минуточку, есть еще кое-что еще вот на этом листке. Думаю, я положил его сзади в конверт". Он быстро перелистывала бумаги.
"Хорошо, хорошо, Джон. Я понимаю". Она сделала глоток вина.
"Разве это не самая прекрасная вещь, которую ты когда-либо слышала?" Ей потребовалось много времени, чтобы ответить: "Это прекрасно, Джон. Я бы не сказала, что это "самое прекрасное". А что плохого в Нагорной Проповеди или в том, что говорят католические мистики".
"Ничего плохого, ты абсолютно права. Я сделал несколько выписок из них тоже. Но разве ты не видишь, что Великий Сэр был там. Я думал, это должно быть Он, но на фото какой-то индус с бородой и темными, горящими глазами. Я полагаю, что Великий Сэр просто прочитал это для меня так, чтобы я узнал, что это была Его вещь. Он хотел, чтобы я узнал.
"... Разве ты не видишь, Кэйси, что это было послание. Эти вещи представляют собой высочайшие переживания. Он говорит, что они не нормальны для человечества, но это не означает, что я не нормален".
Она всматривалась в его лицо.
"Когда ты читал это сейчас, ты изменился, твой голос изменился, твои глаза изменились. Ты стал очень... красивым. Появилось что-то серебряное в твоем голосе. Он был полон света". Она сказала это с болью. "Я боюсь, Джон. Я человек. Твой темный Индус прав, может быть, но то, что происходит с тобой слишком велико для меня. Я не знаю, смогла ли бы я остаться, если бы вдруг пришел Великий Сэр. Это каким-то образом отделяет тебя от твоей семьи. Что если бы это надо было делать с нашими детьми".
Были вещи, которые он просто не знал, как выносить, как волны силы, которые приходили от Великого Сэра после лечащего сна, или когда его швырнуло о стену окопа силой Света глаз Великого Сэра.
"Ты получал все эти указания во время войны и даже после. Это Они говорил тебе, что ты должен читать?"
"Я получил это от полковника".
"Разве они не оставили тебе каких-либо указаний на будущее?"
"Я не всегда обязательно делал то, что было внушено мне". Она взвесила эти слова, держа свой бокал в свете, падающем от свечей. От свечи капли парафина падали на бок бутылки Кьянти, образуя сосульки.
"Когда тебя почти разорвало на кусочки. Ну, тогда они сказали тебе что делать?
"Мне сказали ехать в Индию".
"В Индию?" Она поставила свой бокал и схватилась за голову. "Ты сказал Индия!" Он рассмеялась.
"Индия?" Она выглянула из-за своих рук. Она повернула обратной стороной ладони и приложила суставы пальцев к своим вискам. "Но если бы Они попросили тебя еще раз и ты ответил бы "нет", ты может быть взорвался бы. Возможно есть некоторые вещи, которые некоторые люди действительно должны делать. Это пугает меня. Что ты ответил им? Можешь ты быть уверен, что ты никогда туда не поедешь?"
"Кэйси, в Индии голод, бунты, люди умирают тысячами на улицах. Я думаю, что я сказал мол так-то и так-то, я уже по горло сыт всей этой войной". Но послед долгого молчания, он услышал свои слова: "Я должен поехать однажды, Кэйси. Ты поедешь со мной?" Ему очень, очень хотелось, чтобы она была с ним. "Мы могли бы остановиться на некоторое время в Германии и посадить это дерево вместе". Он показал бы ей тот холм. Она поняла. В течении долгого времени он наблюдал выражение ее лица. Она смотрела на свой стакан. Затем покачала головой.
" Я думаю, я должна посадить свое дерево здесь... в госпитале". Ее чистота смягчила боль ее отказа.
Слезы показались на ее глазах, побежали вниз по щекам и вся его уверенность была поколеблена.
"Эй, подожди минуту, Кэйси", - сказал он, скованный беспомощностью.
Ничего не приходило ему в голову. Надо было сказать что-то, чтобы утешить ее. Он боролся со своим языком, потрясенный тем что происходило.
Он смотрел на нее, такую трогательную, такую прекрасную, какой они никогда ее не видел прежде. Понимание того, что она не будет сидеть рядом с ним и что он не сможет видеть ее, открыло глубокую рану внутри. Он просил какого-либо знака. На мгновение все вокруг них повисло подобно сну в ожидании. Жирная капля парафина медленно стекала по стороне бутылки. Скрипка наигрывала какую-то волнующую песню, да-ди-ди-да ди-ди-ди-да, - и ответным эхом... Финикула(27). За три столика от них пела молодая темноволосая пара. Они смотрели в глаза друг друга. Песня стучала в его крови, неотразимо. Он повернулся, чтобы взглянуть в лицо молодого человека, так радующегося песни. Он напомнил ему Импи, веселую песню Импи "Арабский Шейх". Поговорка Импи: "Я был создан для любви, Келл". Хорошо, а кто не был создан для любви. Кто не был создан вот так же, с песней, поднимающейся из переполняющего сердца? Кто не хотел бы сидеть вот так, глядя в глаза обожающей тебя девушки?
Кейси тоже смотрела на них. Ее взор скользнул к двум золотым свадебным лентам, которые были на них. Эти две золотые свадебные ленты было единственное, что он видел сейчас на фоне их одежды. Все сейчас смотрели на эту пару, улыбаясь, кивая, отбивая такт; к ним в припрыжку подбежал скрипач. Жизнь была создана для таких людей, для тех, кто умел ее праздновать. Она отдавала себя им, переполняя себя. Девушка, которая начала петь сначала застенчиво, теперь подхватила силу от парня:
Jammo, jammo, 'ncoppa jammo ja'.
Jammo, jammo, 'ncoppa jammo ja'.
FuniculМ - funiculА, funiculМ - funiculА.
'Ncoppa jammo ja', funiculМ - funiculА(28).
Он не мог понять слов песни, но они действовали как чары, и это сцена приобрела для него важность. Для него это был как шифр, составленный специально для него, для того, чтобы он мог решить его, и он мог быть решен двумя способами. Он должен найти ответ прежде чем закончиться музыка. Либо жизнь была создана, чтобы жить в радости, изливая себя через песню, вино и свет в глазах любимой; или это было что-то совсем другое. Он думал над этим все утро. Теперь он просил знак.
Музыка кончиться, они закончат есть и возможно вместе пойдут в парк. В то время как он возможно заставить Кейси еще больше плакать, прежде чем закончиться этот вечер, ради... двух Существ, которых он любил, но видел только в видении, и нового мира, о котором он слышал только в концентрационном лагере.
Никогда, никогда не было выбора. Это был величайший обман. Он ничего не мог сделать для Кейси за исключением одной вещи, которую он должен был сделать. Не было никакого смысла в том, чтобы ускользать от Великого Сэра, и даже еще меньше в том, чтобы призывать Его, так как даже теперь комната начала наполняться Им. Юноша и девушка перестали петь, чокнулись бокалами с вином, переглянулись; и с последним взмахом смычка скрипач триумфально взмахнул своей головой.
Джон взял руку Кэйси.
"Все в порядке?" - спросил он. Она кивнула.
"У тебя есть мужество", - она сделала смешное лицо, подняла брови и сжала его руку.
"И с тобой все будет в порядке, Джон. Ты посадишь свое дерево".
Он не будет больше просить знаков. У него было столько всего, сколько человек мог только пожелать иметь в одной или даже в нескольких жизнях. Была только одна вещь, которую надо было делать, - следовать за Божественной Леди и Великим Сэром. Ехать в покрытые снегом горы Индии, или проходить через ее трупы всю свою жизнь. Он должен ехать. Они были смыслом его жизни. Без них была черная бездна. На этот раз он был добровольцем.
На этом месте заканчивается книга, хотя это еще далеко не конец истории Джона.
Но после войны наступили для него даже более трудные времена. Так что он даже захотел уйти из жизни, потому что не видел в ней того смысла, который он обрёл внутри. Примечательный момент. Приведу его весь, кому интересно.
здесь только накопительный количеством опыт может помочь. 
